Притыка. о деревне 60-х годов
zavtra.ru/blogs/pritika
31.10.2025, 00:12
о деревне 60-х годов
С большим интересом читаю очерки Алексея Шевелёва о деревне разных десятилетий в старинном и ныне возрождаемом журнале «Сельская молодёжь». Алексей Шевелёв пишет по материалам очень популярного и авторитетного журнала «Сельская молодёжь» (одно время он назывался «Молодой колхозник», но это был всё тот же журнал, издававшийся ЦК ВЛКСМ). На одном из последних этапов существования журналов Алексей Шевелёв был его главным редактором.
Особенно запомнился мне очерк про «оттепельные» годы – конец 50-х годов. И мне тоже захотелось вспомнить приокскую деревушку Притыку чуть более поздней поры, как она запечатлелась в моей детской памяти. Мои родители до самой смерти вспоминали Притыку, где проводили отпуск, рыбачили, ходили по грибы, где были молоды и счастливы.
В этих заметках нет рассуждений – только непосредственные воспоминания.
Притыка: пристань и деревня
На самом деле, деревни Притыки нет и не было. Деревня называлась Трегубово. Притыкой называлась пристань, к которой причаливали речные трамвайчики, что курсировали по Оке. Катера такого фасона во множестве плавали по всем рекам Советского Союза: две открытые палубы и две закрытые каюты, назывались они, кажется, «Москвич» с какими-то цифрами. Катера эти не были прогулочными, а были вполне транспортными. Искони так велось: река – это главная дорога, поселения строились вдоль реки.
К пристани Притыка катера приходили раза четыре-пять в день. (Сегодня, кажется, раз или два в неделю). Швартовались к причалу, мужики наматывали канаты на чугунные катушки, перебрасывали трап – и пожалуйста: сходи на берег или грузись на борт. На пристани было и крытое помещение, где можно было спрятаться от дождя и подождать своего катера. На внешней стене этого зала ожидания висели плакаты, призывающие к осторожности на воде и объясняющие, как спасать утопающих. Рядом с этим плакатом всегда находился кто-нибудь, кто цитировал Ильфа и Петрова: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих»: тогда как раз издали собрание сочинений этих авторов и их популярность была чрезвычайно велика. Мой отец в одну из своих поездок в Москву купил эти весёлые рыжие томики, которые живут в нашей семье и поныне.
Вверх, на берег, вели такие же трапы, как те, по которым входили пассажиры на борт, только длинные. Представляли они собой длинные доски, на которые были набиты поперечные планочки, чтоб не скользить.
На катере приплывали все, кому требовалось попасть в любую из приокских деревень: ехать туда на машине было крайне неудобно: дорога шла по противоположному, пологому, берегу, а мост, понтонный, был довольно далеко: надо было ехать до моста, пересекать реку по мосту, а потом возвращаться, что было не очень просто: дорога была грунтовая, а местность неровная. Хоть после дождя она высыхала довольно быстро, потому что почва в тех местах песчаная, но всё равно езда была очень непростая. А ехать из Коломны по нашему берегу вообще невозможно: там нет никакой дороги – не было тогда, нет и теперь. Есть только лесная просека. Однажды в начале уже нынешнего века мы с мужем, оказавшись по делам в Коломне, попробовали доехать до Притыки по нашему (правому) берегу (там всего км 20), но не смогли, хотя ехали на здоровенном внедорожнике. Так что в моё детство ездить в Притыку на автомобиле было довольно бесполезно.
Да почти и не было в те времена у людей автомобилей. Были, конечно, но редко. Массовое распространение личных автомобилей началось со строительством Тольяттинского автозавода, выпускавшего легендарные «копейки». А до этого собственный автомобиль имели немногие, это был признак привилегированного положения. Тем более, что Хрущёв, побывав в Америке и впервые увидев такую язву капитализма, как транспортную пробку, решил, что личные автомобили нам не нужны, а нужно приоритетно развивать общественный транспорт. И нельзя сказать, что он был совершенно не прав. Общественный транспорт гораздо рациональнее и экологичнее.
Мои родители в 50-60-х годах жили в Коломне, куда были направлены на работу на завод тяжёлых и уникальных станков после Тульского Механического Института (сейчас он называется Политехническим). В Коломне я и родилась. А Притыка находилась километрах в двадцати выше Коломны по течению Оки. Детей у моих родителей долго не было, думали, что уж и не будет, а потом родилась я. Пока меня не было, никакой дачи не требовалось: в свободное время родители и их друзья отправлялись на реку, на лодке-моторке, сегодня сюда, а в следующий раз еще куда-нибудь. В холодное время навещали родню, живущую в Туле, в Москву любили съездить. В отпуск отправлялись на юг, в Сухуми; почему именно туда – не знаю. Судя по рассказам и сохранившимся фотографиям, молодые инженеры-конструкторы жили вполне прилично и кое-что могли себе позволить. Ни о какой даче и не помышляли. А когда родилась я, решили снять дачу – для меня с бабушкой. Так они оказались в Притыке. Может быть, то место приглянулось им живописной излучиной Оки и маленькой деревушкой на высоком каменистом берегу.
Деревушка рядом с пристанью Притыка на самом деле называлась Трегубово, но родители неизменно называли её Притыкой. Недалеко, в паре километров, была другая деревушка, тоже очень живописная, расположенная на лесной поляне – Бебехово. К ней из Притыки-Трегубова вела грунтовая песчаная дорога. Бывало, летом возвращаясь из леса по дороге, мы разувались и шли по мягкой и удивительно приятной, прямо бархатной, пыли. Бебехово мне запомнилось необыкновенно красивыми курами – настоящими жар-птицами с махровыми гребнями; местная какая-то порода. А ещё поблизости были заросли черёмухи – по весне она красиво и душисто цвела, а летом на ней было много ягод, которые собирали и сушили для каких-то лечебных надобностей. Рассказывали, что в первый год моей жизни сняли дачу в Бебехове, но потом перебрались в Притыку-Трегубово: отец увлекался рыбалкой и хотел иметь поближе реку. Родители тоже стали проводить отпуск в деревне, развлекаясь рыбалкой, сбором ягод и грибов, которых было немало. Бебехова я решительно не помню, кроме разве что красивых кур. А вот Притыка до сих пор стоит перед глазами.
Изба
Мы сняли половину деревянной избы у местных жителей, которые жили в этой деревне искони. Изба делилась на две части – побольше и поменьше, входы отдельные. «Наша» часть была левая, с двумя окнами с голубыми резными наличниками, а хозяйская – правая, чуть побольше, с тремя окнами. У хозяев была застеклённая веранда классического фасона, с мелкими стеклышками окон, а у нас – небольшое открытое крыльцо, где любили сидеть вечерами. С крыльца попадаешь в сени, из которых есть дверь на задний двор, заросший лебедой. В сенях стоял стол и кровать в углу, на которой спала моя тульская бабушка, когда приезжала к нам на каникулы (она работала в Туле учительницей). Потолка в сенях не было, а были открытые балки, а дальше – крыша. Крыша была шиферная.
Градация крыш в Притыке была такая: самая бедная – соломенная, таких было немного, но они были. Побогаче – толь, ещё побогаче – шифер, а уж совсем шик – железо, таких было мало.
В сенях – маленькое оконце. Висел рукомойник над ведром. Когда бывало холодно – умывались в сенях, а когда теплее – на заднем дворе. Для умывания использовался алюминиевый рукомойник «с сиськой» – очень разумная конструкция в смысле экономии воды. Из сеней была дверь в горницу. Чтоб попасть туда, надо было перешагнуть здоровенный, очень фундаментальный порог. Дверь плотно прилегала к этому порогу: экономили тепло.
В горнице был стол, лавка, пара табуреток, самодельный буфет, грубо разрисованный под какое-то дорогое дерево и две железные кровати с панцирными сетками, на одной из которых спала я. Стены были оклеены бумажными выцветшими обоями, узорчатыми. Кое-где обои были порваны и отходили от стен, и можно было увидеть, какими обоями были оклеены стены раньше; было там слоёв пять, не меньше. Сегодня натуральное дерево – это дорого и стильно, а тогда ценились обои, нечто городское. Пол был сделан из широких досок, окрашенных в тёмно-коричневый цвет. Между половицами зияли щели, куда часто проваливались, увы, безвозвратно, короткие вязальные спицы. Длинные-то имели наконечники, которые их могли удержать, а вот короткие – проваливались. Когда я начала осваивать вязание варежек и носков (а для них употребляются пять коротких спиц одновременно), много спиц провалилось в подполье. Можно ли туда залезть – я не знала.
Никакого шкафа для одежды не было. Каждый сезон начинался с изготовления «вешалок»: бралась палочка, посередине к ней приделывался крючок из алюминиевой проволоки или просто петля из верёвки. На эту вешалку, как на плечики, размещались платья и блузки. Всё это вешалось на гвоздик на стене. А мелочи, вроде носков и трусов хранились в чемодане, в котором всё это было привезено, а чемодан – под кроватью. Такие были непритязательные нравы.
На потолке был прибит крючок, на которой когда-то вешали люльку с младенцем. Я приладила люльку-корзинку, где качала куклу.
И в хозяйской, и в нашей частях дома были огромные русские печки. Той стороной, где лежанка, печка была обращена к горнице, а боком – к кухне. На кухне было окошко, обращённое во двор. Кухня была маленькая и закопчённая: готовили на керосинках. Была и электроплитка, но она почему-то употреблялась редко. Возможно, потому что нередко тух свет, были перебои с электричеством. Но происходило это ненадолго, тут же в дело вступал местный электрик («монтёр», как мы его называли) в всё налаживал. Это был очень ценный и уважаемый специалист, он умел залезать на столбы с помощью «кошек», делать что-то важное и полезное, в том числе с трансформатором. Думаю, что на плитку просто не хватало мощности: на освещение так-сяк хватало, а на плитку – нет, но это моё предположение. Между прочим, был в избе и хозяйский чугунный утюг, нагреваемый древесным углём, но я не помню, чтобы его использовали для глажки.
В какой-то момент отец привёз туристическую газовую плиту с маленьким сменным баллоном, но и она особого успеха не имела: мои бабушки предпочитали керосинку. Тем более, что керосин продавался в лавочке по определённым дням, а баллоны невесть где брать. Я хорошо помню бидон для керосина.
На кухне на лавочке стояли вёдра с водой и на полу т.н. помойное ведро, в которое сливали воду от мытья посуды и выбрасывали разные пищевые отходы. Посуду мыли в тазике. Для мытья употребляли порошок горчицы, иногда хозяйственное мыло. А закопчённые кастрюли-сковородки мы, дети, носили на берег реки и очищали «с пясочком», как говорили в нашей местности. Это было развлечение – отчистить кастрюли. Непременно это делали в конце сезона. Так что слово «пропесочить» для меня имеет вполне физический смысл.
Никакой бытовой химии в обиходе не было. Был разве что стиральный порошок «Новость» для стиральной машинки, которая была у нас в городской квартире; называлась «Волна», активаторного типа. В деревне никакой машинки, понятно, не было.
Русскую печку мы не топили: дров для этого нужно неимоверное количество. Изредка, когда бывало сыро и прохладно, сжигали в печи принесённый из леса хворост: становилось как-то посуше и поуютнее. Мне нравилось собирать хворост: я казалась себе важным человеком – хозяйкой, добытчицей. Но чтобы по-настоящему нагреть такую громадину, надо было собрать огромное количество хвороста. Сама по себе печка была интересная: с лежанкой, которая закрывалась красной занавеской из древнего ветхого ситца – это с стороны горницы, а со стороны кухни было между печкой и стенкой пространство, куда холодными зимами помещали новорождённого телёнка, чтоб на замёрз в холодном хлеву.
В углу двора стоял деревянный нужник – общий для обеих половин дома, а в нём мешочек из материи, в котором – нарезанные куски газеты: туалетной бумаги не было. А вот бумажные салфетки, странным образом, были.
Вода
Воду приносили от реки. Там, «под бугром», как было принято у нас выражаться, были колодцы.
Устроены они были так. Реку питало множество ключей. Некоторые били прямо в воде и опознавались по внезапному холоду, когда купаешься. А были и такие, которые просто вытекали из-под земли и по камушкам стекали в реку. Вокруг этих ручьёв всё лето цвели незабудки, а на лугу напротив деревни – только в мае-начале июня. Так вот на таких ручьях устраивали колодцы: мужики собирались и выворачивали здоровенный камень, возможно, несколько камней, на пути ручейка. Ручеёк заполнял выемку и получался неглубокий колодец, из которого и брали воду. Какая это была вода! Чистейшая, ледяная и необычайно вкусная. Никакая бутылочная вода не идёт в сравнение. Воду эту таскали в металлических вёдрах вверх по крутому склону в деревню; точно такие же вёдра и сегодня продаются в хозяйственных магазинах. Бабушка приплачивала нашей хозяйке тёте Тоне за принос двух вёдер воды. Тётя Тоня, как и все деревенские, таскала воду на коромысле: мощная была тётка. Городские легко опознавались по неумению пользоваться коромыслом. Всякий, кто шёл к реке, обязан был принести домой посильное количество воды. Я в малолетстве приносила алюминиевый молочный бидончик вместимостью литра два, потом появилось пластмассовое красное ведро. Забавно, что точно такого же фасона пластиковое ведро я и сегодня использую в своём домашнем обиходе.
По весне, когда Ока разливалась, колодцы затапливало. Тогда приходилось брать воду в классическом колодце с деревянным срубом в конце деревни, но мы приезжали в Притыку позже – когда паводок схлынул, а луг между единственным рядом домов и спуском к реке был голубым от незабудок.
Мытьё и стирка
Стирали хозяйственным мылом в тазу. Руками, естественно. В этом же тазу мыли меня. Когда тепло – на дворе, когда похолоднее – на кухне. Взрослые тоже мылись таким образом: становились в таз, намыливались губкой или мочалкой, а потом обливались из ковшика водой, чтобы смыть мыло. А при утреннем умывании многие мыли верхнюю часть тела – шею, грудь – холодной водой. Это была хорошая закалка. Впоследствии я прочитала в воспоминаниях, что так в обязательном порядке делали привилегированные девочки-пансионерки Смольного института. Вода, разлитая на полу, и мыльная вода из таза использовалась для мытья пола.
Вернёмся, впрочем, к стирке. Стирали в том же тазу. Наша хозяйка стирала в корыте. Потом выстиранное и отжатое бельё складывали в тот же таз или в корзинку и несли полоскать на речку. Этим делом заведовала я – лет с семи. Бабушки не любили ходить на речку: тяжело подыматься вверх, они задыхались.
Полоскали с лодки. На реке стояли на приколе несколько самодельных деревянных лодок, одна из которых принадлежала нашим хозяевам, но использовать для полоскания можно было любую лодку; никто не возражал. Залезали на корму лодки и полоскали. Мыльную воду уносило течение. Потом вещи отжимали и несли наверх, домой, а там развешивали на верёвке. Поскольку гладить было не так-то просто, бабушка учила: тщательно расправляй вещи при просушке, лучше расправишь – легче гладить. Тому же самому и я учила своих детей, а пошла эта «наука» с тех давних времён; впрочем, дети мои развешивают выстиранные вещи кое-как, а сын, кажется, обзавёлся электрической сушилкой и вовсе не развешивает.
Раз в полторы-две недели стирали и постельное бельё. Это мне очень нравилось. Его сразу несли на речку. Там простыни, наволочки, пододеяльники, полотенца мочили в реке и тщательно намыливали. Потом расправляли и раскладывали на солнце. Купались, загорали, развлекались, а простыни меж тем отбеливались на солнце. Перед отходом домой – полоскали их с лодки. Иногда заходили в воду и, купаясь, полоскали. Потом выходили на берег и вдвоём с подружкой их выкручивали; это было весело. Складывали в ведро или корзинку – и несли наверх и там развешивали. Простыни получались белые-белые безо всякого отбеливателя (тогда цветное бельё не вошло в широкое употребление).
В холодный сезон бельё кипятили, а потом полоскали – где? В проруби, наверное. Но мы этого не видели, т.к. приезжали только на лето.
Тётя Тоня и летучая библиотека
Никакого культурного очага, вроде клуба, школы, библиотеки, в Притыке не было. Зато была летучая библиотека! Библиотеку составлял мешок с книгами, которые время от времени привозили в деревню. За лето привозили раза два-три. Новую порцию привозили, а предыдущую – увозили в другую деревню. Понятно, надо было, чтобы кто-то раздавал, а потом собирал эти книги обратно в мешок. Мешок, кстати, был обычный, в какой собирают картошку, только чистый.
С книгами нам повезло: «библиотекаршей» оказалась тётя Тоня, наша хозяйка. Тётя Тоня очень любила читать. Так и вижу её: лежит на боку на высокой кровати в маленькой спаленке, выгороженной из довольно большой горницы, и – читает. Хозяйством она занималась по минимуму, коровы и овец у неё не было (правда, иногда, не каждый год, хрюкал у неё в сарае поросёнок), были куры, но это в те времена был обязательный ассортимент, даже у бабушки в Туле они были.
У тёти Тони было трое детей: младшая Оля – моя сверстница, а Коля и Надя – постарше лет на семь. Несмотря на довольно большую семью, готовила тётя Тоня без особого рвения: по большей части варила суп из рыбы, выловленной её мужем в Оке, а то и вовсе ничего не готовила, а моя приятельница Оля ела сгущёнку, что продавалась в местной лавочке, с хлебом. Иногда они жарили картошку с яйцами. Меня, помню, удивляло, что у них не приняты установленные завтраки-обеды: кто что сумел – то и съел.
Зато тётя Тоня любила читать. На деревне считали её бездельницей: ни скотины, ни рукоделий, ни сада-огорода. Но если подойти с сегодняшней меркой, тётя Тоня была невероятной труженицей: курей накорми, картошку обработай, поросёнка обиходь, воды «из-под бугра» натаскай. Но тогда люди вообще работали несопоставимо больше нынешнего.
Муж тёти Тони дядя Витя был бакенщиком: устанавливал на реке поплавки, обозначающие фарватер; она ему помогала. Недалеко от пристани был домик (или даже два – точно не помню), где хранилось хозяйство бакенщиков. Был он в отличие от своей супруги огромным умельцем и тружеником. Он мог делать буквально все сельские работы. Между прочим, подрабатывал и браконьерством: ставил сети на Оке, что запрещалось; ловить позволялось только удочкой.
А тётя Тоня, как мне кажется, жила в каком-то своём мире, важную часть которого составляли книги. Оттого и стала она библиотекаршей летучей библиотеки.
Мы бывали первыми, кто выбирал свежепривезённые книги. Это была художественная литература, по большей части для взрослых, но бывало и кое-что детское. Что именно – не помню. Помню, что, когда я была в первом классе, мне привелось прочитать из этой библиотеки книжки Герберта Уэллса («Человек-невидимка» – точно и, кажется, «Война миров»). Я восприняла его романы как страшные сказки, и по ночам мне иногда бывало жутко. Тульская бабушка осуждающе покачивала головой: она, учительница начальных классов, она была твёрдо убеждена, что читать следует по возрасту. Другая бабушка смотрела на это дело сквозь пальцы.
Много ли ещё было читателей у летучей библиотеки – не знаю. Но это был некий просветительский порыв, вероятно, сформировавшийся в начале советской власти.
Помимо чтения, тётя Тоня любила повеселиться и, к сожалению, выпить. Впоследствии, как мне рассказывали много позже, она совершенно спилась, опустилась и умерла. А дядя Витя нашёл себе новую жену в соседней деревне.
Иногда возле нашего дома устраивались гулянки с плясками и частушками – тогда они ещё были живы, пелись, слагались новые. Мне запомнилось: «Гармонист, гармонист, тоненькая шейка, если хошь меня любить – люби хорошенько». Тонин муж дядя Витя играл на баяне, а бабы плясали и пели частушки. Какого-то дремучего пьянства в деревне я не помню. Был один пьяница – дядя Коля-корзинщик, местный умелец-золотые руки, но то, что он был один, говорит о многом.
Дополнительным источником книг был … старьёвщик. Время от времени по деревне проезжала телега старьёвщика, собиравшего старые тряпки. За тряпки он давал незатейливые самодельные игрушки: шарик на резиночке, «уйди-уйди», а также малюсенькие детские книжечки, размером, наверное, в четверть листа А4. Сдав кое-какие тряпки, я обрела две замечательные книжечки: балладу Стивенсона/Маршака «Вересковый мёд» и некую советскую поэму, начинавшуюся словами: «Помещик, царь, городовой,/ учёный с белой головой/ и питерский кузнец, решили в день наш заглянуть,/ и вот, поделав долгий путь, явились наконец». Дальше бойкими стишками рассказывалось об изменениях жизни, произошедших при советской власти. Обе книжечки мне очень полюбились, я их запомнила практически наизусть; я тогда вообще запоминала стихи с первого предъявления. Много лет спустя я прочитала «Вересковый мёд» в оригинале и тут же вспомнила Притыку, старьёвщика и всю тамошнюю обстановку. Как часто бывает, текст Стивенсона оказался существенно слабее Маршака, хотя ритм и размер Маршак выдержал идеально.
Притыка. Часть II
zavtra.ru/blogs/pritika_ch_2
07.11.2025, 00:09
Воспоминания о деревне 60-х годов
Часть I
***
«На ту сторону». Кука и Руза
Мы жили на высоком берегу Оки, а напротив был низкий, как и полагается рекам в Северном полушарии. В школе на географии впоследствии проходили, что это связано с вращением Земли. По весне низкий берег заливало, поэтому деревни на том берегу отстояли от реки довольно далеко. А заливной луг использовали для разных сельскохозяйственных надобностей. Искони там выращивали капусту.
А вот в 60-е годы стали там выращивать кукурузу. Эту культуру тогда энергично пропагандировали, называли королевой полей. Говорят, что Хрущёв проникся любовью к кукурузе, побывав в Америке, где её широко выращивают. И велел выращивать её и у нас, потому что она даёт большие урожаи, и благодаря кукурузе нам удастся наконец «догнать и перегнать Америку по молоку и мясу». Хрущёв был революционером по натуре, и ему было противно медленное и постепенное продвижение к цели – ему требовалось всё и сразу, притом с помощью некой универсальной отмычки. Такой отмычкой показалась ему кукуруза. Вообще-то это довольно странная идея: для животноводства нужна кукуруза в паре с соей: кукуруза – углеводы, а соя – белок, но про сою разговора вроде не было. Притом у нас кукуруза растёт хорошо только в южных областях, на Украине, где её всегда и выращивали. А в средней полосе России она растёт плохо, не вызревает и годится только на силос. Но, вероятно, желая выслужиться перед начальством, её принялись выращивать повсюду, в том числе и у нас. Чего не сделаешь из желания потрафить начальству! Помню уже лично: во время горбачёвской антиалкогольной кампании была похожая история: начали вырубать виноградники, а где виноградников не было – вырубали … яблони: из них ведь тоже делали дешёвую выпивку – плодово-ягодное вино. Из подобных побуждений, сколь я понимаю, в предыдущую эпоху стали повсюду выращивать кукурузу.
В жаркие летние дни было принято плавать «на ту сторону»: пологий берег был песчаным, а песок чистым и очень приятным. Мы, дети, строили замки из песка, взрослые загорали. Однажды я перегрелась – да так, что ночью поднялась температура, всё тело горело, меня мазали сметаной или простоквашей – точно не помню.
Чуть отступя от пляжа были заросли ивняка, мать-и-мачехи и растения лимонника, который в самом деле пах лимоном, а уж дальше шла легендарная кукуруза.
Она была невысокая и какая-то хилая. Но зато в середине лета она выпускала что-то вроде волос. Из них мы заплетали косички, а на листьях рисовали рожицы, и получались куклёшки. Мою звали Кука, а подружкину – Руза, вместе – Кукуруза. Они проживали в замке из песка, который мы построили, и были, понятно, принцессами. Мы разыгрывали с ними целые спектакли.
Хрущёва к тому времени уже сместили, а кукурузу всё продолжали выращивать, хотя все причастные к делу люди были против неё. Но огромный хозяйственный механизм, однажды раскрутив, было не так-то просто остановить. Но всё-таки остановили и снова перешли к выращиванию овощей, что и положено делать в пойме рек. А может, просто по севообороту так было следовало делать. Но так или иначе кукурузы больше в нашей местности не выращивали.
Именно на «той стороне», я научилась плавать. Учил меня отец. Он, бывший матрос Балтфлота, придавал большое значение этому умению, учил и плавать, и грести на нашей тяжёлой и неповоротливой лодке-плоскодонке. Он объяснял, что, если прошёл катер и от него образовались волны, надо лодку направить вразрез волны, тогда она ни за что не перевернётся. Мне нравилось выражение «вразрез волны», а также то, что скамейку в лодке он называл «банкой» – это придавало солидности нашим занятиям.
Папа верно понял, что запретить мне ходить на реку невозможно, значит, надо научить взаимодействовать с водой. Говорил, что люди часто тонут не от потери сил или чего-то ещё, а от страха. Бояться не надо, даже если упала с лодки посреди реки: ты доплывёшь до берега. Однажды папа сделал так: он плыл на лодке, а я перебиралась вплавь. Я не боялась, потому что всегда могла зацепиться за лодку и папа поднял бы меня на борт, как и полагается делать с терпящими бедствие. Но мне хотелось показать себя, и я доплыла самостоятельно. Но это было позже. А мальчишки-то запросто переплывали Оку во всех направлениях. Удивительно, что при такой большой и опасной реке никто при нас не утонул, даже по пьяни. А вот в прудах, возле моего нынешнего подмосковного жительства тонули несколько раз.
Ещё было развлечение – сплавать на необитаемый остров. В этом было нечто романтическое. Остров был расположен чуть выше по течению. Ничего выдающегося там не было: песок, заросли ивняка – но мне всегда казалось, что я вот-вот встречу там своего Пятницу или экзотического зверя. На остров плавали по большей части мальчишки. Рыбачили, разводили костёр, запекали в золе рыбу и картошку.
За молоком. Нелегальный покос
Еда в деревне была организована просто: хлеб, крупы и сладости покупались в «ларьке» – маленьком магазинчике посреди деревни. А мясо – у жителей. Забьёт кто-нибудь баранчика – ходит по деревне и предлагает:
— Баранинки не надоть?
Если «надоть» – вынимается безмен и отвешивается кусок. Бабушка варила обычно густую мясную похлёбку: первое и второе в одном флаконе. Суп из белых грибов варили. Иногда ели курицу. Кашу часто варили. Картошку покупали у нашей же хозяйки. Бабушка любила критиковать современную картошку: говорила, что прежде, до изобретения суперфосфата, она была гораздо лучше и дольше хранилась. Но я прежней картошки не знала и вполне удовлетворялась современной.
Родители, когда приезжали на выходные, привозили какие-нибудь городские лакомства.
Важной составляющей рациона было молоко. Брали по два литра каждый день. Его и пили просто так, и варили кашу на молоке, и даже делали самодельный творог. Был специальный мешочек из нескольких слоёв марли, в который помещали простоквашу, сыворотка стекала, а оставался творог в мелкую клеточку от марли, очень вкусный. Простоквашу, понятно, тоже делали.
По вечерам бабушка ничего не готовила, а просто давала мне парного молока в большой тёмно-коричневой, почти чёрной, кружке и большой кус чёрного ржаного хлеба – это и был прекрасный ужин.
Когда бывала лесная земляника, насыпали её в глубокую тарелку, добавляли сахара и молока – очень вкусно.
У нас несколько лет не было холодильника, но как-то обходились. Потом мы купили в городскую квартиру пузатый ЗиЛ (в дальнейшем он прослужил лет тридцать), а маленький холодильничек «Газоаппарат» перевезли в Притыку. Но это как-то не повлияло существенно на нашу жизнь.
За молоком по вечерам, после вечерней дойки, отправляли меня. У меня и сегодня в сарае сохранился коричневый эмалированый трёхлитровый бидон, котором я носила в детстве молоко. Брали мы ежедневно по два литра.
На почве молока я познакомилась с замечательной семьёй потрясающих тружеников. Жили они ближе к краю деревни в очень добротном доме под железной зелёной крышей, с красивой верандой. Над входом на веранду было прикреплено вырезанное из дерева солнышко-оберег. В комнатах было, на мой взгляд, очень красиво и чисто. Висели иконы с лампадкой, высокая кровать с горкой подушек и вышитым подзором, много разных ковриков, вышитых подушечек, накидок из самодельных кружев.
Семья была необычная – из одних женщин. Глава семьи – древняя старушка, очень маленькая. Имени её мне не сказали, звалась она просто – Бабушка. У Бабушки были две дочери – тётя Таня и тётя Маруся. Тётя Таня – высокая, жилистая, суровая, а тётя Маруся – маленькая, кругленькая, улыбчивая. Лет им было, наверное, около пятидесяти. Были у них когда-нибудь мужья и дети – не знаю; как-то не интересовалась. Я воспринимала их как есть. Особенно нравилась мне тётя Маруся.
Все они, включая Бабушку, непрерывно работали. Непрерывно. Уже в наши дни я прочитала в какой-то статье Льва Толстого, что нормальное состояние крестьянина – это непрестанная занятость, потому что в хозяйстве постоянно есть потребность в труде, иногда тяжёлом, иногда лёгком, но – всегда. Праздность, хотя бы эпизодическая, это, по словам Толстого, свойство высших классов.
Мои новые знакомые держали много скота: корову, телёнка, множество овец, свинью, кажется. Плюс бессчётное количество кур. Двор у них был крытый. Я любила туда заходить, чтобы посмотреть скотину, которая мне очень нравилась. Тот двор составлял разительный контраст с тёти-Тониным, заросшим лебедой.
Спускаешься с высокого заднего крыльца и попадаешь во двор, накрытый сверху. Двор обставлен по периметру сараями: хлев, овчарня, сенной сарай, сарай для инвентаря. У сестёр всегда можно было купить и яиц, и курицу. А когда я начала осваивать вязание, тётя Маруся меня похвалила и подарила моток шерстяных ниток. Значит, они умели и прясть овечью шерсть. И то сказать, что делать зимними вечерами? Ни тебе интернета с соцсетями, ни даже телевизора (радио, правда, было).
Я старалась приносить их скотине какое-нибудь угощение: остатки хлеба или арбузные корки, если родители привозили арбуз.
Вообще, вид многочисленной скотины, особенно на лугу, неизменно вселяет в меня ощущение обилия и надёжности жизни. Не случайно по-латински «скот» и «деньги» – одного корня (pecunia). В Притыке было общим числом восемь коров. Бабушка, помнится, ворчала: всего восемь коров на целую деревню. Овец, правда, много было: это было самое ходовое мясо в ту пору, да и шерсть использовалась. Пасли стадо на лугу возле пристани. Туда же днём приходили хозяйки с вёдрами доить коров, т.е. доили их три раза в день, а в Ростовской области доят два – утром и вечером. Был пастух, на зарплату которого скидывались селяне. Он возвещал выгон скота ударом по железяке, что висела на старой толстой иве посреди деревни.
Иногда тётя Маруся мне позволяла чуть-чуть подоить корову. Это оказалось нелёгким делом.
Самое трудное, как рассказывала тётя Маруся, было заготовить сено на зиму для коровы и для овец. Косить не разрешалось, хотя на траву вдоль берега и за деревней никакой колхоз или совхоз не претендовал. Да и не было в Притыке никакого колхоза. Никаких общественных сельскохозяйственных работ в Притыке не велось. Люди жили своим хозяйством, рекой, дачниками, возможно, помощью городских детей. В соседней деревне Сосновке, вверх по реке, были животноводческие фермы, а у нас ничего такого не было. Скотину по осени сдавали каким-то заготовителям, но я в это время уже была в городе.
Однако траву косить можно было только тайком и нелегально. Так именно и поступали тётя Таня и тётя Маруся. Но корма всё равно не хватало. Иногда они выезжали на лодке, срезали осоку и силосовали её. Помню, видела их на лодке, нагруженной водяной растительностью, прямо целая гора лежала. При этом вокруг было немало ничейной, бесхозной травы – и возле леса, и на лесных полянках.
Было ещё такое странное и таинственное место – люпиновое поле. Километрах в четырёх от нас был кусок сгоревшего леса, а за ним – поле, окружённое лесом, на котором каждый год исправно вырастал очень хороший люпин. Никто его не собирал, размножался он самосевом. Довольно красиво – целое поле сине-фиолетового цвета, обрамлённое лесом. Вообще-то люпин – это ценная кормовая культура, источник белка, к тому же – сидерат, насыщающий почву азотом. Наверное, что-то когда-то имелось в виду теми, кто впервые засеял это поле, но потом всё забросили. Так и рос этот ничейный люпин среди леса. Кому принадлежало это поле – спрашивать бесполезно. Народу, государству, т.е. никому конкретно. Мы в качестве прогулки туда иногда ходили и возвращались с букетами люпина. Если б даже кто-то его и скосил, вывезти было бы невозможно: лесная дорога уже заросла кустарником и подлеском. Да и не было у тогдашних селян лошадей и телег. При Хрущёве лошади активно уничтожались, как пережиток прошлого. Особенно болезненно это ощущалось на Дону, в степи, поскольку казак без коня – не казак. И проехать по бездорожью сподручнее на лошади, чем на грузовике. А уж агроном, едучи верхом, увидит неизмеримо больше, чем на «Ниве». Уже в этом веке одна старая журналистка рассказывала мне, что в те времена крестьяне и казаки буквально заваливали редакции просьбами, мольбами оставить им лошадей. Не вняли.
Моя западноукраинская бабушка, что жила с нами постоянно, неизменно возмущалась царящей вокруг бесхозяйственностью. Она выросла в зажиточной крестьянской семье на Волыни. Уехали они в Центр России, в Тулу, когда их село Городок по Брестскому миру отошло к Польше: боялись, что ляхи заставят их молиться по католическому образцу. Она помнила дореволюционную жизнь на Волыни, и она казалась ей прекрасной и вполне разумно организованной. Впрочем, любое прошлое имеет свойство подёргиваться ностальгическим флёром…
Что особенно возмущало бабушку – это кормление скотины печёным хлебом, как она выражалась, поскольку в крестьянском обиходе хлебом называлось и зерно, вообще зерновые. Кормление скотины хлебом казалось ей прямо-таки святотатством. А в Притыке той поры селяне закупали буханки чёрного хлеба на корм скоту. Помню, тётя Маруся таскала на горбу множество таких буханок: привезти-то не на чем. По-видимому, соотношение цены хлеба и мяса-молока было таково, что эта операция оказывалась экономически оправданной. Буханка очень вкусного чёрного хлеба у нас стоила 12 коп., это я помню хорошо: сама покупала. Иногда бабушка разрешала купить ещё и маленькую выпуклую шоколадку «Белочка» за 22 коп. Исключительно вкусная штука! А уж папа, когда посылал меня в ларёк за папиросами «Беломор-канал», прямо-таки требовал покупки шоколадки, что я, послушная дочь, охотно исполняла.
Что ещё, помню, возмущало бабушку – это «огораживания». При Хрущёве был уменьшен размер приусадебного хозяйства. В результате тётя Тоня стала выращивать меньше картошки, но всё равно для собственного пропитания хватало. Сад тоже уменьшили: вырубили несколько яблонь, в результате чего в саду образовалась проплешина. Сад был большой, соток 20-25, думаю. Садом никто не занимался. Была громадная полудикая яблоня, дававшая кислые, но очень обильные яблоки, которые хорошо было сушить на компот. Были кусты крыжовника, которые мы с моей приятельницей Олей, тёти Тониной дочкой, обдирали, не дав им созреть. Была ещё пара яблонь, но хороших яблок они не давали; вкуснейшие яблоки в неограниченном количестве я получала от другой моей подруги, чьи дедушка и бабушка были завзятыми садоводами. Я расплачивалась за яблоки сказками и историями; пожалуй, это самый существенный литературный заработок, который я имела в жизни; разве что за переводы ещё платили при советской власти.
Остальная площадь сада была занята вишней породы Владимирка, как говорили. Никто за этими вишнями не ухаживал, росли они как берёзы или сосны – сами по себе. Вишен они давали много – сколько хочешь. Иногда моя бабушка варила из них варенье, выковыривая косточки шпилькой, которой закалывала пучок. Тётя Тоня вишнёвого варенья не варила: она читала. А мы, дети, ещё жевали вишнёвую смолу.
Дальше, за садом, начиналось картофельное поле. За ним тётя Тоня и её домочадцы ухаживали: картошка всё-таки не баловство, а «второй хлеб». Поскольку картофельное поле тоже обрезали в рамках хрущёвских инноваций, ограда отступила от грядок и образовался небольшой пустырь внутри ограды (которую не переносили). Мы это место называли «зады». («Пойдём на зады!»). Там рос очень мощный жёлтый рябишник (почва-то удобренная) и было теплее, чем в других местах – не знаю, почему. Мы, девчонки, любили там собираться, расстилали серую грубую материю, которую бабушка называла «солдатское одеяло», и сидели или лежали на ней. «На задах» образовалось что-то вроде девчачьего клуба: мы делились друг с другом разными занимательными историями, я рассказывала самодельные сказки, что девчонки очень ценили, некоторые шили одежду для кукол, обменивались кусочками материи. Тогда в моде были маленькие куколки, для которых мы создавали целые гардеробы.
Моя бабушка считала обрезание огородов необычайной дурью. Мне тоже казалось (скорее всего, под бабушкиным влиянием), что всё это сделала какая-то злая сила, возможно, злая колдунья вроде Гингемы или Бастинды (тогда я читала «Волшебника Изумрудного города»), которая пришла с огромными ножницами и отрезала кусок огорода.
По прошествии полувека я понимаю, что тут был некий разумный замысел. Вообще, в любой, даже нелепой и провальной, инициативе есть какое-то позитивное намерение. Хрущёв (или его помощники и советники) хотел, чтобы колхозники-совхозники не слишком отвлекались на собственное хозяйство, а сосредоточили свою деятельность на большом хозяйстве. Во всяком случае, не производили продукцию на продажу. Когда десятилетия спустя я сама стала заниматься сельским хозяйством, я поняла, что сосуществование маленького и большого хозяйства, в котором плюс к тому ещё и работают труженики большого хозяйства – очень проблематичная вещь. Из большого хозяйства воруют все, какие ни есть, ресурсы и тащат в своё, личное. Охранять приходится так, словно это не сельхозпредприятие, а важный военный объект, иначе всё разворуют. Так что у Хрущёва было позитивное намерение. Но исполнить его с пользой – не удалось.
В тот же период селяне получили право беспрепятственно уходить из деревни в город. В Москву (и другие крупные города) просто так приехать и поселиться было нельзя, т.к. там была ограничена прописка, а в небольшие города – пожалуйста. Ну и уходили. Деревня стала быстро пустеть. Причём первыми уходили самые бойкие, инициативные, витальные. Далеко не все находили себя в городской жизни, так и оставались «ни в городе Богдан, ни в селе Селифан». О таких людях много писал Василий Шукшин в своих сельских рассказах.
Свобода передвижения и выбора местожительства – важная буржуазная свобода, она была начертана на знаменах всех буржуазных революций; впоследствии она была объявлена «правом человека». Но эта свобода далеко не всех делает счастливыми. Когда человек знает, что вот это его место, здесь он будет жить всю жизнь, он старается это место обжить и украсить. А вот если можно враз сняться и куда-то поспешить «за чудесами» – зачем врастать корнями в свою землю? Сама возможность отъезда приводит к тому, что сегодняшнее существование многим кажется временным и случайным, а настоящая жизнь начнётся «там» и «тогда». В большинстве случаев никакого переезда не случается, а жизнь в итоге кажется «обманкой». Появившаяся несколько десятилетий назад возможность уехать не только в город, но и за границу только усугубляет это ощущение случайного, временного, нетвёрдого существования. Я встречала нескольких пожилых граждан, которые десятилетиями размышляют: «Ах, почему же я тогда не уехал (за границу)? Вот уехал бы тогда – было б совсем по-другому, гораздо лучше». Так что возможность отъезда – вещь совсем не однозначно прекрасная, она разъедает душу и обесценивает жизнь. Так что поговорка «где родился, там и пригодился» – имеет глубокий смысл. К тому же переехавший в поисках лучшей доли немедленно превращается из уважаемого члена сообщества в презираемого «понаехавшего», или «лимитУ», как выражались в мою юность. В результате провинция оголяется, обезлюдевает, жизнь там становится ещё менее привлекательной – это мировой процесс. А в больших городах растёт преступность и социальное напряжение. До того растёт, что Трамп уже готов использовать армию для борьбы с нелегальными мигрантами.
Я узнала уже обезлюдевшую Притыку. Дети вырастали – и уезжали, преимущественно в Коломну, тогда промышленный город, где можно было устроиться на завод. В деревне оставались старики, а дети начинали приезжать словно на дачу.
Всё в прошлом
Есть такая очень известная картина художника-передвижника Василия Максимова «Всё в прошлом». Наша жизнь в Притыке тоже ощущалась как угасающая, заброшенная, идущая под уклон. Общим ощущением было, что лучшие времена были в прошлом. Старожилы рассказывали, как некогда деревня была гораздо более многолюдной, было много скота, были и зажиточные люди. Была школа, открытая земством ещё до революции. Здание школы сохранялось очень долго, но там никто не учился. Здание добротное, бревенчатое, с большим участком, на котором угадывался бывший сад. А потом, в начале 60-х годов, школу «оптимизировали» и детей стали свозить в большое село в интернат. Мои деревенские приятельницы учились таким манером.
Из рассказов старожилов узнала я ещё вот что. Когда-то очень давно, до революции, в Притыке жил замечательный учитель, который вместе с учениками посадил липы вдоль единственной деревенской улицы. К 60-м годам липы стали здоровенными, раскидистыми, а когда цвели – над деревней стоял густой липовый аромат. Когда я попала туда в наши дни, я увидела те же липы, только ещё толще. Мы любили залезать на те липы и устраивать в ветвях «гнёзда»; мальчишки для удобства вбили в ствол железный штырь, на который можно было поставить ногу. Я поискала штырь, но его не было почему-то; возможно, его поглотило дерево.
Ещё учитель вместе с учениками насадил орешник. Ко времени нашего жительства в Притыке напротив деревни были целые ореховые заросли. Мой отец, помнится, вырезал себе удочки из орешника, но потом обзавёлся бамбуковой удочкой. Я сначала думала, что орешник – природный, а оказалось – насаженный. Одна старушка рассказала, что, когда он был молодым, жители его даже поливали молодые деревца драгоценной водой, принесённой «из-под бугра».
Ещё одним приветом из прошлого были останки помещичьей усадьбы. Это было не близко, но мы иногда отправлялись туда на прогулку. Там мне запомнились ряды акации, которая просто так в нашей местности не растёт: её надо сажать. Поместье, рассказывали, сожгли в процессе революции.
Что до революции в Притыке были зажиточные люди – об этом рассказали… помойки. Через дорогу, ближе к реке, был ряд помоек, попросту говоря, ям, куда выносили воду от стирки, мытья посуды и т.п., кое-какие пищевые отходы. Вообще-то пищевые отходы обычно скармливались свиньям. Меня удивило, что в «нашей» помойке, куда мы выливали ведро, видны остатки кирпичной кладки. И мне рассказали, что в прежнее время, «при царе», это были погреба местных богатеев. Они были довольно глубокими, ближе к весне на реке кололи лёд и складывали туда, и он сохранялся всё лето. Там можно было хранить продукты – такой естественный холодильник. Ну а потом… потом погреба стали помойками.
Вообще, так называемый прогресс неразрывно связан с ростом помоек. В моё детство мусора было очень мало: бумажные обёртки сжигали в печке, пластиковой тары практически не было, банки-бутылки – сдавали, пищевые отходы – скармливали свиньям. Что происходит теперь – знает каждый.
Рассказала мне та же старушка, что и ларёк, куда мы ходим за покупками, одно из немногих каменных зданий, едва не единственное, изначально был не ларьком, а амбаром, принадлежавшим местному богатею, туда тот ссыпал зерно. «Много чего было, – вздохнула старушка, – да вот…» – она не договорила.
Старики рассказывали, что был вроде как в 50-е годы хороший период, когда от войны оправились, народу было в деревне немало, дети подрастали, работящие крестьяне жили неплохо. А потом всё опять неперекосяк пошло: народ стал разбегаться, деревня пустела.
Вообще, всякая свобода – вещь прекрасная и одновременно могущая быть разрушительной. Каждый должен иметь столько свободы, сколько он может переварить и способен использовать во благо. Неограниченная и неуместная свобода может принести только вред – в этом меня убедил опыт долгой жизни и некоторый опыт управления людьми.
Потом мы перестали ездить в Притыку, и я оказалась там едва не через полвека.
За это время деревушка превратилась в чисто дачную. В этом качестве она даже разрослась. Возле леса образовалось СНТ, где горожане на шести сотках выращивают сад и огород. Дом, где мы жили когда-то, сохранился. Туда приезжает на лето семья тёти Тониного сына Коли. Он проработал всю жизнь на одном из коломенских заводов. Старшая дочь тёти Тони в Коломне. Женщина, с которой я разговаривала, только рукой махнула: «Пропащая». Я не стала уточнять. Моя приятельница Оля тоже в Коломне.
На месте школы строится, похоже, богатый дом. А ларёк – остался, почти в прежнем виде.
Берег стал более пологим. Красивых огромных белых скал – не видно; всё заросло зеленью. Но ручейки и незабудки сохранились.
Пристань сдвинулась ближе к деревне, она почти не используется, разве что с прогулочно-развлекательными целями, а для езды у народа завелись автомобили, хотя дороги в той местности не завелись, да и нужды особой в них нет. В соседней деревне Сосновке явно ведётся животноводство, я видела много пасущихся коров.
В овраге рядом с местом, где прежде была пристань, колоссальная мусорная свалка, хотя, говорят, предусмотрен какой-то вывоз мусора.
Я прошла по памятным мне местам, дочка искупалась в Оке, да мы и поехали назад. Проезжая через лес, остановились и собрали немного земляники: это был как раз её время.
|
