 | 1900г. Ясная поляна. Горький и Толстой |
Максим Горький отмечает в своих заметках, что граф Толстой Л.Н. говорил о женщинах «охотно и много, как французский романист, но всегда с … грубостью русского мужика… «Гуляли в Юсуповском парке, - вспоминает Горький. - Он (Толстой) великолепно рассказывал о нравах московской аристократии. Большая русская баба работала на клумбе, согнувшись под прямым углом, обнажив слоновые ноги, потряхивая десятифунтовыми грудями. Он внимательно посмотрел на неё. - … Если бы дворянство время от времени не спаривалось с такими вот лошадями, оно уже давно бы вымерло.
Сейчас, занявшись исследованием родственных связей, я подумал, что история моих предков могла бы послужить иллюстрацией справедливости утверждения Толстого, разумеется, вне грубого контекста. Ведь родственники со стороны отца представляли собой белую дворянскую кость, а со стороны матери – одна чернь. Причем, я и две мои сестры, возрастом постарше, носили фамилию отца, мать же, Куклева Серафима Федоровна, не меняла своей девичей фамилии. Не знаю, почему так случилось.
Как сошлись родственные линии отца и матери, давшие жизнь новому поколению, обошедшемуся без сословных различий? Откуда тянется линия «подлого сословия» моего семейства?
В памяти остались отрывочные сведения со слов матери. Родилась она, кажется, то ли в Елабуге, то ли в Сыктывкаре в 1913 году в мещанской семье Федора Куклева. В конце следующего года его уже мобилизовали на Первую мировую войну. Свою мать она не помнила, поскольку та умерла при родах. Младенца взяла к себе сестра Федора таинственная «баба Саша». Она умерла в 1945 году, когда я еще не был способен распознавать и запоминать родственников.
Такие лица, как мой дед с материнской стороны, слишком ничтожны, чтобы сохраняться в каких-либо анналах. Правда, я нашел на генеалогических сайтах упоминание о некоем Федоре Куклеве, призывнике на ПМВ, пропавшем без вести. Он был из Красного Кута, что рядом с Саратовом. И надо же такое! Я не раз бывал в Красном Куте, где мой старший сын учился в летном училище гражданской авиации. Был лично знаком с Сулиминым B.C. (заслуженным пилотом 1 класса, который был начальником училища с 1987 года и руководил им до 2005 года. Курсанты почему-то окрестили его «Иваном Грозным»).
Конечно, у меня тогда и в мыслях не было, что в этом поселке городского типа мог проживать когда-то дед по материнской линии. Да, и сейчас, сведения в Интернете не позволяют с уверенностью причислять краснокутского Куклева к моим родственникам. Хотя, кто его знает? Может, моя мать, оставшаяся в самом раннем детстве без родителей, располагала столь же отрывочными данными о родственниках, как и я.
У бабы Саши была сестра по имени Фелицата. Ее то я видел и помню. Она жила в Симферополе в уютном, благоухающем цветами и зеленью дворике на улице, которая с 1970 года называется улицей генерала Крейзера. Это советский военачальник, еврей, освобождавший Крым от немецко-фашистских оккупантов во главе 51-ой армии. В разные годы улица именовалась Марковской, Буденовской, Раздольной.
Вместе с Фелицатой жила «баба Оля», которая мне казалась, то ли подругой, то ли экономкой в доме хозяйки. В отличие от Фелицаты, какой-то отрешенной и погруженной в себя, баба Оля выглядела кроткой, дружелюбной и душевной. Вокруг нее витала аура благородства. Впоследствии я узнал о ней от старшей сестры Жени интересные подробности.
Оказывается, баба Оля имела чуть ли не княжеское происхождение. Единственной в своей родовитой семье спаслась от террора слишком ретивых ревнителей пролетарского происхождения. Фелицате удалось каким-то образом выдать ее родственницей-сиротой, потерявшей родителей. Они прожили вместе в Крыму до конца жизни, перебравшись на полуостров в 20-х годах.
Здесь я должен сделать лирическое отступление. Поскольку я не ручаюсь за точность автобиографических сведений о родственниках, буду ориентироваться на социально-историческую обстановку в географических пунктах, о пребывании родичей в которых я знаю вполне определенно. Я воспитывался в «бабьем царстве» - мать и две сестры. Отца знаю только по их рассказам, да по сведениям, которые сам нарыл, читая его печатные материалы в довоенной газете «Красный Крым», где он работал корреспондентом и журналистом.
Со слов матери, знаю о ее периоде детства в одном из детских домов Костромы.
В 20-ые годы детский дом спасал от бедности и голода, давал начальное образование, поэтому мог восприниматься и положительно. Во всяком случае, мать отзывалась о нем с некоторой ностальгией. Вспоминала воспитателя по кличке «Михмат», которая обозначала имя и отчество Михаил Матвеевич. Михмат любил напевать;
О чем толкует Милюков? О чем толкует Милюков?
Я изведу большевиков (2 раза)..
О чем кричит Пуанкаре? О чем кричит Пуанкаре '?
Когда долги дадите мне? (2 раза).
Как я позже выяснил, это строки из песни КАРМАНЬОЛА времен Великой французской революции, переиначенной на советский лад В. М. Киршоном, поэтом, членом Российской ассоциации пролетарских писателей.
С умилением мама Сима рассказывала, как попала в ступор на экзамене, а Михмат помог ей вспомнить фамилию автора произведения, которую она затруднялась назвать. – Сладкий, - шепнул он, и Сима тотчас заголосила: - Горький! Горький! - Очевидно, со временем баба Саша получила возможность взять девочку из детдома на собственное содержание и отправиться вместе с сестрой в Крым. «Там ведь тепло, там яблоки».
Под впечатлением ностальгических воспоминаний матери я, будучи школьником, решил написать рассказ на тему ее благополучного пребывания в детдоме Костромы. Написал и даже отослал в газету «Крымский комсомолец». Оттуда прислали ответ в таком духе, что рассказ написан живо, но напечатать его не представляется возможным, поскольку автор плохо представляет себе обстановку того времени. Все, мол, было совсем не так, учи историю и дерзай. Несмотря на неудачу, я был горд, хотя бы тем, что мне ответила аж областная молодежная газета!
В 20-х годах в Крыму, как и в остальной России, царили нужда, послереволюционный энтузиазм, и надежды на светлое будущее. Правда с местными особенностями. Эту атмосферу выражал «Октябрьский гимн» к открытию Первого Всекрымского Учредительного съезда Советов на музыку А.А. Спендиарова и слова Н. Рыковского.
Грянь над Таврией свободной
Гимн во славу Октября…
И да будет всенародной
Жизни новая Заря.
Крым республикою вольной
В федерацию вошел,
И земле широкодольной
Знамя Красное нашел.
Строки этих куплетов выглядят Одой вольности. Ведь царская Россия ассоциировалась в революционном сознании с «тюрьмой народов». Далее на передний план выступает восточная специфика края. Она позволяет понять причины первоначального поощрения революционным центром стремления крымских татар к национальной и государственной самобытности.
И раскинувшись у моря,
На Восток бросая зов:
- Братья! Будет мыкать горе,
Восставайте из оков…
Маяком горю я алым
Над безбрежностью морской
И помочь хочу усталым
Краснозвездною рукой.
Можно выразиться и конкретнее: Крым, где разворачивались процессы татаризации административного аппарата и образования на крымскотатарском языке, светил маяком заморской Турции, где кемалисты вели борьбу против иностранной интервенции, за свободу и независимость. Маяк светил, однако, недолго. Кемалисты с помощью Советской России одержали победу, окрепли политически и экономически. Если убийство Субхи (лидера турецких коммунистов) и товарищей казалось вначале изолированным терактом группы реакционеров, то с провозглашением Турецкой республики в 1923 году компартия в этой стране попала под запрет.
Тем самым, Ататюрк выразил однозначное отношение к коммунистической идеологии и единению с Советами на антиимпериалистической основе. В Москве возникли опасения, как бы кемалистская Турция не стала маяком для крымских татар, контакты их лидеров с турками стали вызывать подозрения и послужили компроматом в ходе репрессий против крымскотатарских и прочих троцкистов.
Как известно, один из крымскотатарских националистических лидеров Мустафа Джемилев, укрывшийся под опеку укронацистов, призывает известную часть соплеменников не стыдиться коллаборационизма во время оккупации полуострова гитлеровцами, поскольку, дескать, крымские татары пострадали от атеистической Советской власти. Он забывает, однако, что косвенной причиной этого является, наряду с другими факторами, и политика обожаемой им Турции.
И все же до ВОВ дело не доходило до депортации. Ее главной причиной стала война, война, сама по себе, во всем комплексе причин и следствий, война, послужившая катализатором политического радикализма. Но вернемся к моей семье.
Любознательная Сима впитывала новую реальность. Это от мамы я впервые услышал песню на украинском языке:
За п'ятирічку
Нам треба дбати,
щоб всіх куркулів
ліквідувати
За п’ятирічку
нам треба дбати,
щоби заводи
побудувати,
Или такую вот песню на крымскотатарском:
Tur arqadas, tan ağardı
Ketmek kerek talimge,
Epimizniñ borcımızdır
Arbiy işni bilmege.
Вставай, товарищ, рассветает.
Иди на задание,
Наш общий долг
Знать ратное дело.
Как я потом выяснил, оказывается, это был куплет из «Марша Красной Армии», который воспринимался крымскими татарами чуть ли не гимном в довоенном Крыму.
Достигнув зрелости и выучившись печатать на машинке, Сима устроилась на работу в редакцию газеты «Красный Крым», где уже работал мой будущий отец Валерий Мальцев. Он не имел журналистского образования, на работу в газету пришел, потрудившись некоторое время в железнодорожном ведомстве. Когда семейство Мальцевых вернулось с Кипра и обустроилась с горем пополам в Симферополе, Валерий закончил местный железнодорожный техникум и, как полагаю, получил назначение на службу в Харькове.
Я как-то обнаружил среди домашних реликвий почтовую открытку, на оборотной стороне которой сохранился выцветший текст письма моего деда по отцовской линии Леонида Мальцева.
 
Представьте, мне удалось расшифровать содержание письма на домашнем стационарном компьютере при помощи одной бесплатной программы. Содержание письма, адресованного дедом своей матери или сестре, приоткрывает положение семейства, вернувшегося на родину в 20-ые годы. Из письма следует, что в Крыму закончилась зима и становилось жарко. Дед даже просит прислать своей жене (моей бабушке Евгении Николаевне) что-нибудь легкое, летнее из гардероба более обеспеченных родственников. Вместе с тем жалуется, что в Крыму голодно.
В Крыму семейство поредело и состояло из деда, бабушки и младшего сына Сергея. Дочь Зоя, очевидно, уже уехала искать счастья в Москву. Об этом я могу судить с уверенностью потому, что после смерти ее мужа - дяди Саши - мне достался его дневник с записью от 1926 года о том, что в спортивной секции, которую он вел в Москве, появилась Зоя. Больше ее имя не упоминается в дневнике, который велся с 1925 по 1928 год.
Крымская часть семейства собиралась перебраться из Симферополя в Харьков поближе к Валерию, который получал жалование 250 рублей и, как ожидалось, мог помочь в поисках жилья. Валерия, насколько я понял из содержания письма, не особенно радовала такая перспектива. Удался ли переезд, не знаю, но, видимо, к началу 30-х годов сам Валерий оказался в Крыму и сменил профессию железнодорожника на журналиста.
Здесь, видимо, сыграла роль его творческая одаренность и воспитание. Он не только был способным журналистом, но и имел предрасположенность к живописи. При этом настолько не был способен к пению, что моя мама ради забавы домогалась от него спеть, хотя бы «чижик-пыжик». Сама она хорошо пела, и я унаследовал от нее эту способность, хотя и не собирался делать на этом карьеру. В том, что я стал журналистом, видимо, сыграли роль гены отца, а вот рисовал я, как курица лапой.
Редакция газеты «Красный Крым», расположенная раньше на симферопольской центральной улице Карла Маркса, стала пунктом пересечения двух генеалогических линий моих предков. Но не только это, Она стала исходным пунктом соперничества двух моряков за руку женщины, одним из которых был мой дядя Сергей Леонидович. Но об этом я расскажу в новом очерке из цикла «По следам предков».
|
